Допустимо ли использование в нормативных актах символов

§ 3. Языковые требования к тексту нормативного правового акта

Языковую основу нормативного правового текста составляют предложения, устойчивые словосочетания, слова и аббревиатуры – так называемые языковые единицы. Языковые требования к проекту нормативного правового акта направлены на правильное использование лексических средств языка, выражающих волю нормодателя. Речь идет о таких главных лексических единицах как: нормативные грамматические предложения, юридические фразеологизмы, слова и аббревиатуры. В такой последовательности и проиллюстрируем языковой инструментарий нормотворческой техники и требования к нему.

Требования к формулированию нормативных грамматических предложений. Основная языковая единица текста нормативного правового акта образована из слов и устойчивых словосочетаний, подчинена закономерностям организации текста нормативного правового акта и выступает способом выражения норм права. Уровень адекватности воли и интересов нормоустановителя во многом зависит от технического качества предложения. При достижении указанной цели должны учитываться следующие требования:

1) соответствие грамматической формы. Особенности регулятивной природы права, прескриптивный (предписывающий) характер правовой информации предполагают строго определенную грамматическую форму. Таковыми являются констатирующие, повествовательные и утвердительные предложения. Подлежащее в них часто отсутствует. Природе права, характеру содержащейся в его нормах информации противоречит использование вопросительных, побудительных и иных предложений;

2) отсутствие перегрузки простых предложений однородными членами, которые в силу их количества затрудняют восприятие мысли законодателя. С целью облегчения восприятия «длинность» можно преодолеть с помощью простой цифровой графики: 1), 2), 3); букв – а), б), в), добавлений «и т. д.», «и т. п.», «и др.»;

3) недопустимость использования несвойственных регулятивной природе юридических предписаний противопоставительных союзов «а», «но», «чтобы» и тем более таких редких для официальных текстов как «да», «да и», «не то», «хоть», «а также» и др. Указанные союзы не только не отвечают законодательному стилю, но и способны покушаться на грамматическую форму предложения и тем самым отрицательно влиять на точность выражения воли законодателя;

4) простота стиля, безличный характер содержания. К данной цели в законотворчестве нужно стремиться, насколько позволяет смысл нормативного предписания, ибо стремление к простоте и доступности изложения правовых норм не должно наносить ущерб полноте и точности предписания, не должно приводить к упрощенчеству и примитивизму.

Требования к использованию правовых фразеологизмов. Фразеологические обороты – наиболее устойчивые сочетания слов, воспроизводимые в нормативном правовом тексте как готовые единицы языка («если иное не предусмотрено…», «в порядке, установленном…», «ввести в действие…», «признать утратившим силу…», «причинение вреда здоровью», «злоупотребление полномочиями»).

Фразеологизмы или устойчивые сочетания слов – величайшее достояние правового языка, одна из его главных ценностей. Фразеологические сочетания – одно из главных условий адекватности выражения нормативной воли и точности регламентирования, способ достижения документально‑юридического стиля проекта нормативного правового акта и соответствующего объема (плотности) информации.

С позиции происхождения и функций в системе права устойчивые сочетания можно подразделить на общедокументальные («штатное расписание», «положение дел», «жесткий порядок», «предоставить документы», «основы жизнедеятельности», «письменная форма») и собственно юридические («сторона в обязательстве», «соглашение сторон», «заключить договор», «сроки давности», «совместная собственность», «продажа с публичных торгов», «исполнительный лист», «деятельное раскаяние», «предметы ведения», «трудовой стаж»). Среди общедокументальных и собственно юридических можно выделить так называемые «подвижные», или свободные, сочетания. Это сочетания, которые позволяют в тексте (речи) заменять слово или даже часть сочетания («заключить сделку – совершить сделку», «достижение совершеннолетия – достижение восемнадцатилетнего возраста», «возбудить уголовное дело – возбудить уголовное производство», «установить законом – предусмотреть законом», «продажа товаров – реализация товаров», «если иное не предусмотрено договором – если иное не установлено договором»).

Основное требование к правописанию всех фразеологизмов – их точное воспроизведение в правовых нормах. Речь идет о буквальном формулировании фразеологического оборота и адаптации со смыслом предложения и текстом закона в целом. Фразеологизм (его природа) не допускает замену слов, расширение или усечение его состава, а также нарушения порядка (связи) между словами. Для свободных (подвижных) сочетаний главное требование в том, чтобы сохранить смысловую устойчивость языковой единицы и выбрать оптимальную для правового регулирования вариантность.

Правила применения свойств слов. В языкознании слово всегда рассматривалось как важнейшая исходная единица речи и текста. Слово выступает своеобразным «кирпичиком» любого текста, в том числе и законодательного. С помощью такого строительного материала как слово образуется текст закона. Многие свойства слов выполняли и выполняют роль приемов нормотворческой техники. Рассмотрим требования к использованию наиболее употребляемых в нормотворчестве свойств слов.

Одним из таких приемов, причем наиболее часто встречающимся, является полисемия (или многозначность слова). Это результат обобщения едва заметного сходства между предметами, явлениями. Иногда об этом свойстве слов говорят как об историческом наращивании разных значений в пределах одного слова. В правотворчестве чаще всего используется простой перенос смысла слова (метонимия) на основе их связи, схожести. В законодательстве наиболее активно полисимируют слова «акт», «положение», «орган», «лицо», «область», «структура», «ведомство», «фонд», «состав», «очередь», «пункт», «набор», «разряд», «оборот», «перевод», «брак» и т. д.

Сказанное можно проиллюстрировать на примере слова «акт», имеющем в нормотворческом массиве, по нашим наблюдениям, свыше двадцати значений. Вот некоторые из них: «правомерный акт», «акт приемки», «законодательный акт», «коммерческий акт», «акт‑толкование» и т. д. Нормоустановитель в настоящее время активно наращивает полисемические свойства слов «зона» («дачная зона», «многофункциональная зона», «зона застройки средней плотности», «зона застройки высокой плотности», «этноприродные зоны», «зона чрезвычайной ситуации»), «нужды» («государственные федеральные нужды», «государственные областные нужды», «муниципальные нужды»), «кандидат» (в депутаты, в судьи, в губернаторы и т. д.), «наблюдатель» (иностранный, международный), «инструменты» («инструменты реализации основных принципов»), «купол» («купол загрязнения»), «деградация» (земель), «новация» (обязательств). Заметим: полисемия – величайшее достоинство русского языка, его гордость. Приведенные примеры показывают значение права в развитии полисемических свойств слов.

При подготовке текста проекта нормативно‑правового документа допустимы метафоры как разновидность полисемии, представляющие собой переносное употребление прямого (номинативного) значения слова («сберегательная книжка», «признать утратившим силу», «судебный приказ», «снять кандидатуру», «бегущая строка» (из законодательства о рекламе), «конкурсная масса», «горячий цех», «уход за ребенком», «головная организация», «слушание при закрытых дверях», «прекращение мандата», «потребительская корзина», «суррогатная мать» (СКРФ, ст. 51)). Нормотворческая техника в основном использует так называемые бледные метафоры – устоявшиеся, типичные для документальной лексики («рамки», «фонд», «рабочее место», «железнодорожная ветка», «брак», «перевод», «процедура»)134.

К правилам использования правовой полисемии следует отнести:

1) недопустимость использования не устраненной нормативным грамматическим предложением или сочетанием многозначности слова (словосочетания). Многозначное по своей природе слово требует конкретизации, уточнения, привязки к смыслу предложения. Например, в нормотворческой практике без привязки не используется уже упомянутое слово «акт» («акт‑документ», «акт‑толкование», «акт‑разъяснение»);

2) недопустимость «насыщения» будущего нормативного акта текста многозначными словами и сочетаниями. Обилие слов с переносным значение отрицательно влияет на точность выражения юридических норм, что вызывает трудности ее понимания и толкования.

Следующий, не менее значимый прием нормодательной лексической техники – синонимия, т. е. взаимозаменяемость слов и словосочетаний («законодательный – представительный», «временное выселение – эвакуация», «выбор гражданства – оптация», «выпуск денег – денежная эмиссия», «несостоятельность – банкротство», «ходатайство – заявление»). Закономерностью законотворческой деятельности является стремление к минимуму синонимов, что основано на точности и ясности содержания законодательного текста как условии его единообразного понимания и применения. Это ни в коей мере не означает, что синонимия в законодательстве недопустима, как это иногда ошибочно полагают даже специалисты135.

Синонимия в правовом регулировании играет важную прагматическую роль – уточняет, адаптирует волю нормоустановителя. С помощью синонима высвечивается иная сторона того же объекта или явления. Основная задача синонима в нормативном тексте – уточнение мысли нормоустановителя. Основываясь на этом, синонимия как прием юридической техники может использоваться в роли жесткого последовательного уточнения мысли нормоустановителя. В этих случаях дублирующее слово стоит за основным и, как правило, в скобках. Например, в законодательстве о местном самоуправлении: «органы местного самоуправления (муниципальные органы)»; в семейном праве: «основы правопорядка (публичный порядок)».

Синонимия может выступать и как свободное уточнение мысли (воли) нормодателя, без последующего «скобочного» сопровождения эквивалентных слов и сочетаний. По своей природе этот прием нормотворческой техники мало чем отличается от литературного приема использования иного слова или сочетания с целью простоты и ясности выражения и мысли. Например, в Гражданском кодексе РФ в ст. 266, 267 используются как идентичные понятия «гражданин, обладающий правом пожизненного наследуемого владения земельным участком» и «владелец земельного участка». Степень более высокой юридической точности первой формулы не вызывает сомнения. Вторая формула – владелец земельного участка – уточняет то, что гражданин, обладающий правом пожизненного наследуемого владения земельным участком является его владельцем. Это последующее уточнение есть одновременное упрощение используемого в законе основного понятия. Как видно, синонимирование позволяет, с одной стороны, уточнить мысль нормоустановителя, а с другой – упростить, сделать выражение ясным, более понятным для правоприменителя. Простота мысли – само по себе явление очень важное, но нельзя сбрасывать со счетов и стремление законодателя к экономии объема текста закона.

К требованиям по использованию синонимов следует отнести:

1) недопустимость использования квазисинонимов‑слов или сочетаний, не состоящих в так называемом синонимическом родстве. Употребление в нормативном акте квазисинонимов – дефект, опасно влияющий на смысл норм права и способный изменить волю законодателя. В региональной нормотворческой практике встречается употребление в качестве синонимов сочетаний «письменное заключение» – «экспертиза»; «согласование документа» – «получение визы»; «запрос» – «иск»; «отчуждение имущества» – «распоряжение имуществом»;

2) недопустимость использования неточного оттеночного синонима. Каждый синоним имеет свой оттенок, свое оттеночное значение. Стремление выгодно применить оттенок синонимирующих слов и сочетаний требует от законодателя кропотливого поиска, «примерок» конкурирующих языковых единиц. Неудачно подобранный синоним вносит дезорганизующее начало, неточно ориентирует правоприменителя («катастрофическая обстановка»);

3) недопустимость синонимического излишества. Обилие синонимов, их бессистемное употребление снижает эффект понимания законодательного текста. Природа законодательного текста предполагает строгую дозировку синонимами. В этом – своеобразие текста закона, вытекающее из его функционального назначения.

В технологии нормопроектной деятельности нередко в качестве приема используется антонимия – взаимоисключаемость, противоположность значений слов. Противопоставление, взаимоисключаемость понятий, значений слов и сочетаний – часто главные, решающие приемы юридического регулирования общественных отношений («право – обязанность»; «правонарушение – правомерное поведение»).

Правовое регулирование – явление сложное и многообразное, и здесь противопоставляемость значительно богаче, часто выходит за пределы существующих антонимических пар. Иначе говоря, для достижения правового эффекта нормоустановитель нередко противопоставляет понятия и слова (словосочетания), выражающие явления и события, не состоящие в антонимических отношениях. В правовом регулировании нередко можно увидеть противопоставления таких терминов как «губернатор – спикер»; «исполнительная государственная власть – представительная (законодательная) государственная власть»; «мэр района – дума района». Подчеркнем, говорить об антонимических отношениях указанных выше пар можно лишь с долей условности; нет указанных сочетаний в словарях антонимов. Однако юридическое регулирование объективно строится именно на так называемой «игре» противопоставления слов и словосочетаний.

К требованиям надлежащего применения антонимов в тексте законопроектов следует отнести:

1) соблюдение принципа симметричности (взаимоисключаемости слов или словосочетаний) при использовании антонимической пары. Противоположное слово или выражение не может произвольно заменяться другим словом или сочетанием. При конкуренции синонимического и антонимического правил юридической техники верх берет антонимическое правило. Это вытекает из природы правового регулирования, его рациональных начал;

2) по возможности необходимо избегать противопоставления многозначных слов, а также слов, находящихся в синонимической зависимости. Противопоставление многозначных слов может нарушить согласованность правовых норм, единство системы права, а следовательно, затруднить восприятие нормативно‑правового текста, идеи нормодателя. Сопоставление близких по значению слов (синонимов) также способно девальвировать текст проекта нормативного правового акта. Вряд ли следует говорить о необходимости исключать противопоставление слов‑омонимов.

Требования к применению отдельных видов лексики. В зависимости от происхождения, активности использования и других обстоятельств слова подразделяют на самостоятельные лексические группы (архаизмы, просторечия, профессионализмы и т. п.). Каждая из групп в той или иной мере способна адаптироваться в праве, использоваться в текстах законов. Рассмотрим виды лексики, использование которых в правотворческой деятельности вызывает наибольшие трудности.

Архаизмы – название существующих в реальной действительности предметов и явлений, по каким‑либо причинам вытесненных (вытесняемых) другими словами активной лексики. Следует отличать архаизмы в праве и правовые архаизмы. Архаизмы в праве – слова и словосочетания, привнесенные в право экономикой, иными сферами жизни («угодья», «душеприказчик», «кровная месть», «растрата», «брань», «нажива», «кормилец», «пари», «сокрытие», «такового», «заимодавец», «порча», «выдворение», «межевание», «фискал», «выкуп», «мануфактура», «потеря», «хуторской образ жизни»). Правовые архаизмы есть собственное правовое лексическое наследие («купчая», «закладная», «амнистия», «поруки», «ссылка», «пристав», «стража» (муниципальная), «отступное», «помилование», «хуторской образ жизни», «мировой судья»).

Следует придерживаться следующих правил использования архаизмов в законодательстве:

1) необходимо беречь правовые архаизмы (и привнесенные, и собственные), не пытаться беспричинно, как это нередко бывает, вытеснять их синонимами, например, иностранного происхождения. Речь не идет об искусственной реанимации правовых архаизмов, что также отрицательно может повлиять на существующий понятийный аппарат права. Правовая лексика прошлого – хранительница правовых и общекультурных ценностей, средство преемственности в правовом регулировании;

2) при возвращении в современную правовую лексику выражений прошлого следует убедиться, стало ли слово (сочетание) общеизвестным (такое произошло со словами «община», «станица», «дружина», «полиция», «департамент», «пристав»).

Иноязычная лексика. В настоящее время иностранная лексика в законодательстве занимает все более и более активные позиции. Она представляет собой заимствованные из иных языков слова и выражения, используемые в русском лексиконе. Избежать неоправданного проникновения в отечественную правовую систему иноязычной терминологии сложно. Этому могут способствовать правила использования иноязычной лексики в нормативно‑правовых актах, являясь тем самым средством противостояния стихийному проникновению иностранной терминологии в отечественную правовую систему.

Общее правило использования иноязычных слов и выражений можно сформулировать так: не следует перегружать законодательный текст иноязычной лексикой. Злоупотребление в нормативных правовых документах иноязычной терминологией создает трудности понимания юридических норм, предполагает обращение к словарям, иной справочной литературе. Это требование можно назвать общим, изъятием из него являются следующие правила. Речь идет о технике использования иностранных слов в нормотворчестве. Во‑первых, при конкуренции с иностранным словом (выражением) верх должно брать слово русскоязычного происхождения, за исключением ситуации, когда русский дублер стал архаизмом и в общеупотребительном лексиконе не используется. Во‑вторых, при конкуренции слов иностранного происхождения примат имеет слово более известное (адаптированное) русскоязычному лексикону. В‑третьих, заимствованные слова должны употребляться точно, в строго определенном их значении и сочетаться с иными языковыми единицами в нормативном предложении.

В качестве требования к употреблению иноязычных слов в правовых актах можно назвать и их благозвучность, чему использование не всегда способствует. Но предложить более или менее определенный критерий благозвучности сложно, едва ли возможно. Здесь нормоустановитель должен полагаться на собственное усмотрение, собственную интуицию.

Профессионализмы как разновидность лексики служат обозначению различных производственных и технологических процессов, орудий, предметов труда. По характеру это лексика специальная, используемая в достаточно узких сферах деятельности человека.

Применяя профессионализмы в законопроектах, следует учитывать, что данная лексическая группа не является общеупотребительной, и поэтому следует придерживаться правила максимального ограничения ее использования. Между тем, полностью избежать употребления профессионализмов вряд ли возможно, а с позиции достижения точности выражения воли законодателя – нецелесообразно. В этой связи, во‑первых, допустимо использование в законодательном тексте широко известных профессионализмов, тех, которые стали частью общеупотребительной лексики. Возможно, эти слова и выражения не всегда эстетично звучат, но в данном случае побеждает критерий общепринятости использования термина («перевалочная база», «прирельсовый склад», «давальческое сырье», «натуральный норматив», «единство кассы», «воздушные ящики», «подрост в лесах», «деловой лес», «схема расселения», «генеральный план застройки», «пункт пересменки», «пассажировместимость», «водозабор», «дренажные воды»).

Во‑вторых, профессионализмы могут, без сомнения, употребляться в специальных законах, рассчитанных на соответствующего адресата. Например, законодательство об электроэнергетике оперирует такими профессиональными терминами как «гидроэнергетический рентный эффект», «индивидуальные затраты», «замыкающие затраты» и др.

Просторечная и жаргонная лексика – разновидность разговорно‑бытовой речи, которая активно проникает в законодательные и иные нормативные акты («бродяга», «бродяжничество», «волокита», «потрава», «наперсток», «пособие», «ставка в игре», «выручка», «сводничество»). Тесно переплетается с просторечной лексикой жаргонная. Жаргоны (арго) в значительно меньшей мере, но также проникают в федеральные и региональные законы («двойки», «тройки» – законодательство о реабилитации жертв политических репрессий; «торговля с рук» – административное законодательство). Данные виды лексики далеки от официальных лексических стандартов и в официальном правовом лексиконе им не место. Однако оценивать использование просторечий и жаргонов в законодательстве только как явление аномальное, вредное вряд ли правильно. Применение такой лексики в юридическом регулировании следует рассматривать как исключение, как ситуацию нетипичную, но в ряде случаев необходимую. Когда можно и нужно использовать так называемую нестандартную лексику? Ответ на этот вопрос дают правила употребления просторечий и жаргонных слов и выражений в законодательстве.

Общим принципом подготовки текстов нормативных правовых и индивидуальных правовых актов является отсутствие в них арго и просторечной лексики. Правовые нормы есть официальное выражение государственной воли и интересов, а поэтому нейтралитет и «холодность» стиля правовых документов заложены в природе права, его социальном предназначении. Как видно, эстетический критерий в этой ситуации играет определяющую роль.

Допустимо использование жаргонов и иной просторечной лексики в случаях:

1) значительной адаптации слова в общеупотребительном языке, когда современнику неэстетичность языковой единицы малозаметна или незаметна вообще («увязка», «взаимоувязка», «разбивка»);

2) так называемых пограничных ситуаций, при которых просторечное слово или сочетание еще нельзя отнести к общеупотребительному, но и в полной мере считать его нестандартной лексикой также нельзя («вербовка» – уголовное законодательство; «товар, приобретенный на стороне» – налоговое законодательство);

3) необходимости употребления профессиональных арго, часто встречающихся в общеразговорной лексике («узкие специалисты», «компьютерный вирус», «разбор пожара»). Эти профессионализмы более известны общеупотребительному языку, юридическим и иным технико‑правовым документам, чем официальные синонимы;

4) правовой целесообразности. Речь идет о необходимости достижения в кратчайшие сроки максимально быстрого правового эффекта. Нередко в общеразговорной речи жаргон более активен, более известен. Официальный синоним «опаздывает», менее известен. Именно этим руководствовались, на наш взгляд, авторы, конструируя ст. 174 Уголовного кодекса РФ, получившую название «Легализация (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных незаконным путем». Просторечное слово «отмывание» в прагматических целях используется здесь как синоним слову «легализация». Аналогичное можно сказать и в отношении сочетания «найденный (подкинутый) ребенок» (семейное законодательство).

Своеобразным приемом нормотворческой техники является использование такой языковой единицы как аббревиатура – сокращение, образованное из первых букв слов, входящих в словосочетание. Следует отличать аббревиатуры от графических сокращений, образованных первыми буквами слов (например, и т. д. – и так далее). В речи аббревиатуры и графические сокращения произносятся редко. Заметим, графические сокращения, также как и аббревиатуры, активно используются в нормативных правовых текстах.

С точки зрения происхождения, правовые аббревиатуры можно подразделить на две большие группы: собственно правовые аббревиатуры (МВД РФ; УК РФ) и заимствованные (мигрирующие) из других лексиконов (СибВО – Сибирский военный округ; БЦБК – Байкальский целлюлозно‑бумажный комбинат). Первые имеют государственно‑правовую природу происхождения, отражают соответствующие начала в обществе. Вторые – часть профессиональной лексики, выражают так называемую отраслевую специфику.

Аббревиатуры, выполненные без учета соответствующих правил, могут отрицательно влиять на качество формы закона. Изучение нормотворческой практики дает основание выделить технические и эстетические аббревиатурные дефекты.

Технические аббревиатурные дефекты способны затруднить понимание юридических норм и повлиять на смысловое качество текста закона. Во‑первых, это случаи нерасшифрованности аббревиатур в текстах (нормативных правовых актов). Если учесть, что законы выступают регуляторами общего характера и адресованы не только специалистам, то какие‑либо сложности в их понимании недопустимы. Во‑вторых, это применение аббревиатур, имеющих дуплеты (ФАС – Федеральная авиационная служба, Федеральный арбитражный суд). Эффект многозначности сокращений также способен порождать двусмысленность и явиться причиной отступления от требования однозначности и точности выражения правовых норм.

Эстетические аббревиатурные дефекты не искажают смысл правовой нормы, но от них страдает общий уровень культуры текста закона. Во‑первых, речь идет об аббревиатурах, способных вызвать двусмысленность (ВНОС – воздушное наблюдение, оповещение и связь; ВРУ – водно‑распределительное устройство; СОК – спортивно‑оздоровительный комплекс). В этом случае причиной появления ущербных сокращений является омонимия. Во‑вторых, это объемные, тяжело читаемые и трудно произносимые аббревиатуры. Иногда в текстах законов встречаются целые аббревиатурно‑словесные сочетания.

5. Применяется ли в сфере гражданского права принцип lex specialis derogat generali?

Приведем пример дела, в котором применялся этот принцип. Образовательное учреждение обратилось в суд с заявлением о признании незаконным отказа в государственной регистрации права собственности на недвижимое имущество. Причина отказа регистрирующего органа состояла в том, что ГК предусмотрено, что учреждение владеет и пользуется имуществом на праве оперативного управления. Нормы Закона РФ «Об образовании» (п.7 ст.39), которыми была установлена возможность учреждения быть собственником имущества, противоречат ГК и потому не должны применяться.
Суды первой и апелляционной инстанций требование заявителя удовлетворили. Окружной суд, рассматривавший дело по кассационной жалобе регистрирующего органа, судебные акты отменил, в удовлетворении заявления отказал, указав следующее. В соответствии с п.7 ст.39 Закона РФ «Об образовании» имущество, приобретенное за счет денежных средств либо доходов от собственной предпринимательской деятельности образовательного учреждения, поступает в собственность учреждения. Окружной суд счел, что заявитель, обратившийся за государственной регистрацией приобретенного недвижимого имущества, не представил доказательств, свидетельствующих о том, что указанное имущество было приобретено им за счет подаренных или самостоятельно заработанных денежных средств. Однако окружной суд признал неверным и довод регистрирующего органа о том, что ст.47 Закона РФ «Об образовании», устанавливающая возможность приобретения учреждением права собственности на имущество, противоречит ГК. Как отметил окружной суд, данные законы являются равноценными, при этом Закон РФ «Об образовании» носит специальный характер и может в силу п.3 ст.120 ГК устанавливать особенности правового положения образовательного учреждения, в том числе и в вопросах собственности. Из ст.39 Закона РФ «Об образовании» следует, что образовательное учреждение может иметь имущество как в оперативном управлении (п.2), так и непосредственно в собственности (п.7). Двойственный режим собственности образовательного учреждения не противоречит установленному ГК режиму учреждения (см. постановление ФАС МО от 22.10.2001 NКГ-А40/5835-01).

Такое подразделение нормативных актов законодательства осуществляется в зависимости от их назначения. В отличие от предыдущих классификаций нормативных актов (по их юридической силе и масштабу действия), имеющих универсальный характер, классификация по их назначению является специальной, отражающей по существу соотношение гражданского и коммерческого права.

Общие нормативные акты предназначены для всех субъектов частного права, в том числе и для предпринимателей, и закрепляют общие правила поведения без учета тех или иных особенностей предпринимательской деятельности. Специальные нормативные акты отражают особенности правового регулирования в сфере предпринимательства. Так, статус юридического лица определен в общих нормах ГК (п. 1 ст. 48), статус коммерческой организации — в специальных нормах ГК (ст. 50), а статус акционерного общества, кроме того (п. 1 ст. 96 ГК), в специальном нормативном акте — Законе РФ «Об акционерных обществах».

Практическое значение деления нормативных актов на общие и специальные, как отмечалось, заключается в том, что специальным актам в процессе правоприменения отдается предпочтение перед общими. Нормы общих актов применяются лишь тогда, когда отношение не урегулировано либо не в полной мере урегулировано в специальном нормативном акте.

Между общим и специальным законодательством имеется неразрывная связь. Специальное законодательство базируется на общем законодательстве и зависимо от него, поскольку использует конструкции и категории общих нормативных актов как данные. В этом смысле без общих нормативных актов невозможно существование и тем более применение специальных нормативных актов. Так, применяя нормы о сделках, участниками которых являются предприниматели (например, по поставке), необходимо учитывать общие правила о сделках, в том числе общие положения о купле-продаже, применяемые к отношениям по поставке.

Общее законодательство более стабильно, так как оно отражает систему объективного права непосредственно и содержит достаточно абстрактные (общие) нормы: о лицах, о сделках, о сроках и т. п. Специальное законодательство более подвижно, поскольку связано с объективной системой права опосредованно через общее законодательство. Оно содержит более конкретные нормы, отражающие экономическую политику данного периода развития общества. Это наглядно проявляется в том, что многие специальные законы за последние несколько лет претерпели изменения и действуют в настоящее время в новой редакции. Например, Закон РФ «О банках и банковской деятельности» действует в редакции от 3 февраля 1996 г.

Такая высокая динамичность коммерческого законодательства как раз и является объяснением того, что оно развивается главным образом за пределами ГК.. Так, правовой статус большинства коммерческих организаций определяется отдельными специальными законами. Отмечая изменчивость специального законодательства, следует подчеркнуть, что в то же время предпринимательство не терпит нестабильности, поэтому следует стремиться облечь правила о нем в максимально стабильные нормативно-правовые формы — законы.

Обшедозволительный режим правового регулирования проявляет себя в содержании как общих, так и специальных нормативных актов коммерческого законодательства, но в первом случае исключений из общего правила («можно все…») меньше, чем во втором, который может характеризоваться значительной дифференциацией правового регулирования. Может случиться так, что количество исключений (специальных правил) сведет на нет сам общедозволительный режим регулирования (общее правило), что нередко и происходит.

На наш взгляд, в настоящее время первостепенное значение имеет не столько дифференциация законодательства (хотя это и необходимое условие эффективности законодательства, учитывающего особенности правового регулирования), сколько его унификация. Новые законодательные акты в сфере предпринимательства носят общий характер, но это не столько недостаток, сколько их достоинство. Такова прогрессивная тенденция, свидетельствующая о том, что свобода субъектов предпринимательства имеет широкие рамки и в значительной мере устранено жесткое, всепроникающее «нормативное администрирование» — корень зла тоталитарных режимов.

Дифференциация законодательства, принятие специальных нормативных актов, безусловно, необходимая черта современного законодательства, но их чрезмерность практически всегда свидетельствует о значительном усилении регулирующей (детально регламентирующей) роли государства, о его вмешательстве в ту или иную сферу частной жизни общества, о сужении инициативы и самостоятельности субъектов частного права. Достаточно сравнить, например, правовой режим имущества предприятий по прежнему законодательству и по действующему. В первом случае — это детальная дифференциация фондов и их правового режима, отсутствие свободы владения, пользования и распоряжения имуществом, во втором — это широкие возможности самой коммерческой организации по формированию фондов и определению направлений их использования.

Унификация законодательства ведет к укрупнению и упрощению нормативного материала и тем самым — к установлению более общих и стабильных требований, предъявляемых к участникам частной жизни. В этой связи уже в настоящее время становится актуальной проблема унификации коммерческого законодательства и, в частности большинства его институтов: законодательства о приватизации, налогового, инвестиционного, внешнеэкономического и ряда других, которые представляют собой необозримое количество специальных указов, постановлений, инструкций, писем, телеграмм и т. п. и создают благоприятные условия для злоупотреблений.